Молоховец и Левиафан - РСД - Архив

Молоховец и Левиафан

Молоховец и Левиафан Поэт Роман Осьминкин - о том, как фарсовая война пармезана с гречкой помогает нам вновь увидеть описанный Марксом "заколдованный мир, в котором monsieur le Capital и madame la Terre справляют свой шабаш".

  Что общего у козлобородника, фенхеля, морлакко, топинамбура, гуайявы и пассифлоры? Вы вообще слышали все эти диковинные русскому уху названия? Ну да, вы то уж конечно слышали, пусть и не все. Но вы ведь жители мегаполисов, избалованные в тучные путинские нулевые.   

  Это вот крестьянину из Тамбовской области или рабочему «Уралвагонмаша» об эти слова язык только ломать, плюнут они оба, да навернут картошечки с капусткой квашенной в первом случае и пельмешки с батоном во втором. И матюгнутся незлобливо в адрес тех, кто всего этого вышеописанного изобилия лишился в одночасье. Ведь когда в студии телеканала «Дождь» люди с ровным слоем средиземноморского загара вполне серьезно обсуждают без каких сортов сыра и рыбы кому из них будет сложнее всего обойтись, то крестьянину Тамбовской области и рабочему «Уралвагонмаша» сразу хочется пойти и «величаво повешать и пожечь» (А. Блок) этих столичных гурманов и креаклов.

  Усредненный рабочий и крестьянин, конечно, как и все недолюбливает государство, бюрократию, коррупцию, но это как физический раствор его обыденности – в нем хоть и тухло, но как-то привычно и предсказуемо. А эти либеральчики с их социальным снобизмом только удваивают санкционный аффект. Правильно, дескать, так им и надо, совсем зажрались, пусть знают и не высовываются. Надо быть ближе к народу. Ближе к народу – значит ближе к Богу.

  Хотя с чего это мы решили, что речь вообще о еде? Стол накрыт. Сверху пикирует хрустящий багет со шпинатом. Вот в него тут же вздёрнулись стебли черемши. В ответ выкатываются гигантские оливы и ощериваются торчащими из них зубьями анчоусов. С востока из рассолистых болот выезжают пупырчатые БТР и стряхивают маскировку укропа. По флангам ощетинились креветочные полки. В нейтральные воды вплывает атомная сёмга. Все готовы к бою. Но что это? Таможня проглядела прошутто, который вклинился в колбасную тарелку. А тут еще под видом «заключённого в кишки, желудки, пузыри, кожу и аналогичные оболочки» шпионски пролез хамон. Ничего не поделаешь, из-под блестящего панциря жаровни взметнулось длинношеее тело ракетоносителя. Нафаршированный гусь распахивает свою полость и в атаку бросается гречка с грибами – царица полей и лесов.

  Но контрнаступление вязнет в голубой плесени дор-блю и захлебывается божоле. Минутное перемирие. Все гадают, чью сторону примут обезличенные немаркированные стебли сельдерея? Перемирие нарушают провокации пареной брусники с клюквой. И вот уже трассирующие всполохи спагетти перемежаются канонадой карликовых моцарелл. Но тут на стол обрушивается бутыль самогона, и всё расплывается мутной дымке. Ризотто и черри взрывной волной отброшены на пол. Кажется, это конец. Круглые кольца лука недвижно повисли на стенках салатниц. Зловеще застыли майонезные лужи с кровавыми свекольными разводами. Мозгообразно индевеет сливочный жир на блюде из-под бефстроганова. Под карнизом фаянсовой миски дрожит чудом уцелевший фейхоа. Ему очень страшно. Из-под осколков разбитых бокалов выползают перепуганные икринки и муравьиными стайками уносят останки павшего смертью храбрых горошка в муравейник помойки. И лишь торт Наполеон остался нетронут. Весь при параде стоит себе на холме холодильника, взирая на поле боя. Вот такая вот война как продолжение политики с привлечением иных средств.

  Ради благих целей все средства хороши. Не мы начали, но кто к нам с мечом, тот… (дальше вы знаете). Так почему же обычная еда и прочие радости потребления становятся агентами (акторами) в масштабах геополитических игр власть предержащих? Уж властьпредержащие-то знают, что придержать, а что вывалить на дипломатическую скатерть самобранку. «Отчего вообще возникают войны? - спрашивает один из героев романа Ремарка «На западном фронте без перемен». «Чаще всего оттого, что одна страна наносит другой тяжкое оскорбление», - отвечает ему другой. – «Страна? Ничего не понимаю. Ведь не может же гора в Германии оскорбить гору во Франции. Или, скажем, река, или лес, или пшеничное поле».

  На самом деле, герои Ремарка – солдаты Первой Мировой войны – только разыгрывают из себя простаков. Они, конечно, понимают, что «Государство и родина - это на самом деле далеко не одно и то же», потому что какому-нибудь французскому (русскому?) слесарю или сапожнику нет никакой надобности воевать.

  Мама ела сало. Витебский вокзал – это вокзал моего детства и юности, откуда и куда я каждый год уезжал и приезжал в украинское село Слобода Шоломковская к своим бабушке и дедушке по материнской линии. Это поезда из Одессы и Кишинева, которые в «дикие» 90-е доставляли нам с мамой бабушкины «передачки» с кровяной колбасой, домашним салом, творогом, яблоками «белый налив», и ведерком с заботливо уложенными в тыквенные семечки домашними яйцами. Бабушка несколько лет как умерла. Поезд стоит по два часа на белорусской, потом на украинской таможне. Моя мама, вздыхая, откупоривает коробки с салом и яйцами. Люди в бронежилетах, играя скифскими скулами, равнодушно осматривают содержимое. Что в коробке? – Сало, яйца, творог, отвечает мама. Люди в бронежилетах проходят дальше. В следующем купе история повторяется: Что везете? Сало. Дальше то же самое.

  История на этих землях вообще движется о кругу, циклично, как в архаических аграрных культурах. Скифские скулы буднично передергивают затвор автомата, магазин которого еще полон и горяч. Завораживающе блестит вороненая сталь. Один знакомый московский художник любит описывать процесс взросления своей дочери. «По телевизору шли мультики», - пишет он, – «я отвлекся, отошел, вернулся – а дочка сидит перед проезжающей на экране бронетехникой и спрашивает: «Пап, а пап, тебе какие больше ракеты нравятся - Тополь, Искандер или Сатана? Меня прёт от всех! Тополь круче Хэллоу Китти, пап купишь мне Тополь? Хочу Искандер на новый год, а Сатану на день рожденья!».

  Даже если художник и приукрасил степень очарованности ребенка красотой военных «игрушек», это не отменяет сам факт того, как легко и быстро происходит в детской психике самоидентификация со смертельным оружием. В конечном итоге, мы все являемся детьми, играющими в игру с «огнем», когда покупаемся на националистическую и патриотическую риторику власти и масс-медиа. Санкции сделают нас сильнее. Они сплотят нас. Мы импортозаместимся и привьемся от чумы толерантности. Не время гастрономических экзотицизмов, так как страна в опасности и надо есть простую, а главное - полезную и такую духоподъемную русскую пищу. Санкции как самооскопление – искупительный православный обет. Русский дух наконец-то обрел свои скрепы и воспарил надо всем Русским миром.

  Но довольно сарказма – ведь это последнее прибежище беспомощности. Итак, воюют, конечно же, не лосось со щукой, и даже не одни санкции с другими, а спрятавшиеся за ними политические субъекты. Ведь любые продукты, вещи, законы – это лишь видимые оболочки сложной цепи действительных отношений. Эти формы видимости открыл еще Маркс и назвал их «превращенными формами». Превращенные формы, именно своей обособленностью и бытийностью играют роль самостоятельного механизма в управлении реальными процессами на поверхности системы. Вот лежит на полке русский шоколад бабаевский, а на самом деле - это объективация сложных производственных процессов, отсеченных для покупателя, которому и не надо знать обо всех этих процессах, если шоколад тает у него во рту. И что ему до того, что какао-масло, сухое молоко, а также технологии и оборудование для этого шоколада импортируются. И получается в итоге что-то иррациональное - под санкции попал швейцарский шоколад, а подорожал наш - бабаевский.

  Так и во всей этой свистопляске с санкциями за информационным шумом и ура-патриотическими слюноотделениями упускается главное. Основная загвоздка в том, что мы по доброй русской традиции полностью отдаемся воле другого и не ставим под вопрос сам факт того, что кто-то за нас решает можно ли нам есть пармезан или нет. Допустим, я его не ел, и не собирался есть впредь. Но почему же в праве государства - запретить мне саму возможность выбирать, хочу ли я съесть пармезан или только сыр российский 45 %. Нас всех держат за такой «Сыр российский» 146 %. Мы заключили с государством общественный договор по передаче своих естественных прав взамен на заботу и безопасность. Но как далеко заходит этот самый общественный договор? Не опутало ли гоббсовское государство-Левиафан все сферы нашей жизни настолько, что каждый вдох подобен спазму грудной жабы? Дело ведь вообще не в пармезане, а в таком экзистенциальном проявлении любого человека как свобода. За пармезан никто не выйдет на митинг и не захочет умирать, но трагифарс - в том, что из пармезанов и складывается тот самый удушающий нерв времени, страна движется по пути тотализации к изгойству.

  Пройденный трагический этап циклически обращается своим фарсом, но этот фарс мы вынуждены проживать в своих реальных жизнях, и оттого то и весь трагизм, что реальной трагедии истории не происходит, а череда фарсов продолжается. Диалог героев Ремарка заканчивается репликой, которую сегодня должно себе зарубить на носу каждое СМИ, включившееся во все ускоряющуюся гонку нагнетания ненависти по обе стороны конфликта: «А все же у них врут больше, чем у нас, - Вы только вспомните, какие листовки мы находили у пленных, - там ведь было написано, что мы поедаем бельгийских детей. Им бы следовало вздернуть того, кто у них пишет это. Вот где подлинные-то виновники!».

Опубликовано в сокращенном виде в журнале "На Невском"

04 декабря 2014 — Роман Осьминкин, РСД
Осьминкин, РСД, левые, пармезан, санкции


«Российское социалистическое движение»,
2011-2012
Copyleft, CC-BY-SA