Что нам делать с Левиафаном? - РСД - Архив

Что нам делать с Левиафаном?

Что нам делать с Левиафаном? Продолжение дискуссии о путях разрешения системного кризиса путинизма и перспективах левого движения. Историк Михаил Пискунов считает, что основным вопросом будущего политического процесса в РФ будет судьба государственного сектора экономики и занятых в нем людей.

Полагаю, что спор идет не о действительно важных вещах, а о вопросах относительно второстепенных: формах протестного движения и возможных революционных сценариях. А затем из предсказаний о сценариях демонтажа существующего режима выводятся тактика и программа социалистических групп. Между тем, более продуктивно было бы говорить о нашем ответе на вопрос, отражающий основное противоречие российского общества, который всплывет независимо от возможного сценария политического будущего – вопрос о государстве.

Экспорт природных ресурсов за валюту и последующее перераспределение этой валюты уже в рублях среди населения — это основной способ насыщения отечественных потребительских рынков, а также обеспечения лояльности граждан существующему режиму. При этом очевидна гигантская роль государственных структур. На практике, вероятно, не так уж важны разногласия между социалистами о том, что перед нами: развитые формы государственно-монополитического капитализма, бонапартизм или доминирование превращенных форм советских административных структур над формирующимися капиталистическими классами. 

В практическом отношении важно, что в том или ином виде обрушение путинского режима обязательно затронет всю сложившуюся архитектуру российского государства. Более того, если верна гипотеза о незавершенности капиталистической переделки постсоветского пространства, т.е. что 142 миллиона российских граждан все еще не связаны друг с другом «объективно» на основе действия закона стоимости, то обрушение государства будет означать распад (хотя бы и временный) самого российского общества, как это происходило в 1990-е годы. Впрочем, есть и более близкий пример постмайданной Украины в феврале-мае 2014 года. Тогда региональные лидеры Юго-Востока оказались в ситуации выбора между лояльностью украинскому государству (которое воплощает тот, кто контролирует Киев), своим олигархическим патронам из Партии регионов, требованиями улиц и завуалированным российским влиянием. В каждом регионе вопрос о том, чью сторону займут государственные структуры (особенно силовые) решался в конкретной политическом борьбе, но зафиксируем, что в таких ситуациях постсоветское пространство превращается в своего рода «поле чудес», на котором может вырасти самый причудливый политический организм. Кто мог предугадать в 2012 году саму возможность возникновения сепаратистских республик Донбасса?  

В этой ситуации рассуждения о том, какое протестное движение может оказаться на улицах и подомнет ли его под себя либеральная оппозиция, откровенно несерьезны. Хотя бы, потому что российская история в ближайшие годы будет твориться не только и не столько тем меньшинством, что предположительно самостоятельно выйдет на улицы. Предлагая отбивать у либералов свой кусок «российского Майдана» товарищи имплицитно следуют картине самостоятельного движения классов в российском обществе. Мол, государство крупной буржуазии рухнет, и на улицу выйдут широкие слои мелкой/средней буржуазии, которые поведут за собой пролетариат, а социалисты должны будут в этой политической борьбе придать пролетариату собственную субъектность. По большому счету, это некритическое следование схеме революции 1905 года — собственно, Иван Овсянников и не скрывает, что его виденье инспирировано перечитыванием ленинской работы «Две тактики социал-демократии в демократической революции».

Проблема в том, что российская буржуазия сегодня это вовсе не «восходящий класс», каким она была в перегруженной феодальными пережитками царской России. Напротив, уже 30 лет основным противоречием российской действительности, из которого и родилось современное государство-гигант, является противоречие между рыночными производственными отношениями, к господству которых мы идем, и избыточными советскими производственными мощностями. В последнее десятилетие XX века Россия утратила приблизительно половину своего промышленного потенциала и только консолидация промышленных отраслей в финансово-промышленные холдинги и восстановление административного вмешательства государства в экономику в форме госкорпораций, плодящихся министерств и агентств приостановили этот процесс.  Соответственно, самостоятельное движение российской буржуазии (именно буржуазии, а не мелкобуржуазных слоев), в случае обрушения государства, будет продолжением рыночных реформ в форме сплошной приватизации государственного сектора и коммодификации сектора бюджетного. То есть то, что путинский режим осуществлял непоследовательно, будет осуществляться в чистом виде. Надо ли говорить, что такое движение по своему содержанию является реакционным?

Любые разговоры о прогрессивности буржуазной революции в 2016 году, то есть через сто лет после того, как теоретики II Интернационала и Коминтерна диагностировали утрату капитализмом своего исторического динамизма, это сознательная слепота. Хотя бы потому, что там, где такая «революция» взорвет сложившиеся патерналистские постсоветские формы и впоследствии создаст пролетариата на 100 тысяч человек, она параллельно сделает еще 10 миллионов человек люмпенами, которые с радостью поддержат любую людоедскую идеологию - лишь бы она дала им возможность почувствовать свою нужность и, хотя бы на время, забыть о своем текущем безнадежном состоянии.

Но дело даже не в этом. В конце концов, история в целом разворачивается независимо от наших индивидуальных желаний. Если буржуазия не является «восходящим классом», то как она сможет предложить массам такую политическую программу, которая бы маскировала текущие противоречия и осуществляла максимально полную мобилизацию российских граждан? Вопрос коррупции, на котором в последние годы сосредотачиваются либеральные идеологи, не является настолько всеобщим, каким его пытаются представить. То есть основной вопрос состоит не в том, удастся ли социалистам урвать свой кусок протестного движения, а в том, что даже взятое целиком это протестное движение, скорее всего, будет не в силах преодолеть мощь государственного Левиафана.

перестройка

Наконец, а почему мы собственно вообще уверены, что исчезновение путинского режима случится обязательно в форме уличной борьбы? Нет ли в этом простого переноса нашего собственного опыта «болотных» протестов и «майданного» опыта соседней Украины на текущий политический процесс? В нашей относительно недавней истории уже был один период, когда произошло стремительное изменение системы, в которой государственно-административный аппарат играл экстремально высокую роль, а правящая партия пользовалась, как казалось, общенародной поддержкой. Речь идет о Перестройке в СССР. Советское государство, точнее его правящая группа, само инициировало такую фазу политического процесса, когда внезапно «стало можно все». Разумеется, довольно быстро выяснилось, что «можно все» преимущественно пролиберальным группам, а вот просоциалистические такой свободы действий и государственной поддержки не получили. В итоге вплоть до 1991 года антирыночный лагерь советских политиков, технократов и поддержавших их масс систематически уступал прорыночному на один-два года организации. Это и предопределило его слабость в 1993 году.

перестройка

Разве невозможно представить такой сценарий в нынешней России? Когда Кремль, перед лицом падающих доходов в бюджет и невозможности продолжать прежнюю политику, заявит о необходимости перемен и предъявит в качестве таковых возвращение Кудрина, легализацию либеральных партий или интеграцию их спикеров в ряды какого-нибудь обновленного Народного фронта. Тем более, что-то похожее мы уже видели на последних выборах мэра Москвы, когда текущий режим, по сути, легализовал Алексея Навального и дал ему возможность занять один из важнейших в стране государственных постов. Что мы, сторонники левой оппозиции в широком смысле, сможем противопоставить аналогичному ходу Кремля? Мимикрировать под либералов? Или по-старинке влиться в ряды КПРФ? Очевидно, что и та, и другая тактика поспособствуют индивидуальным политическим карьерам наиболее удачливых активистов, но ничего не дадут для российской социалистической альтернативы.

В любом случае, даже если либералы (скорее системные, чем уличные) получат полноту политической власти, то в своей политике приватизации и других рыночных инициативах они достаточно быстро столкнутся с сопротивлением именно «государства» и его расширенных аппаратов на уровне «трудовых коллективов» госкомпаний и региональных властей (поскольку те находятся ближе к массам, и свое выживание вынуждены в большей степени связывать с их текущими запросами, чем кремлевские сидельцы).

Это сопротивление будет искать себе адекватное политическое выражение. В 1990-е таким выражением была КПРФ со своим Народно-патриотическим союзом родственных организаций и «красным поясом» регионов. Нет никаких сомнений, что сегодня эта партия снова попытается разыграть ту же карту, однако ее способность к быстрой реакции и участию в полноценной соревновательной политике под большим вопросом. Это открывает шанс для остальных социалистических групп.

Таким образом, вопрос о государстве, о формах государственного сектора, в современной России является ключевым. Основой социалистической программы сегодня должны быть не инструментальные рассуждения о социалке, пособиях, правах профсоюзов или даже недопущении новой приватизации (это все полумеры, не отвечающие требованиям времени), а четкое представление о том, что мы собираемся делать со сложившимися государственными формами. Как имеющуюся бездну министерств, агентств, государственных корпораций, ФГУПов и муниципальных предприятий, может быть, вместе с присосавшимися к ним частными лавочками коррумпированных чиновников и бандитов, не разрушая, преобразовать в общественный социалистический сектор экономики, существующий на основе демократического (самоуправляющегося) встречного планирования. От решения этого вопроса зависит выживание десятков миллионов российских граждан, и именно он будет их волновать в любом политическом столкновении.

перестройка

Вопреки первому впечатлению, этот вопрос может оказаться не настолько уж сложным: текущий политический курс российского государства направлен на автономизацию государственных и полугосударственных предприятий в рамках рыночной обособленности, в то время как наша задача на первом этапе состоит в том, чтобы организовать такую автономию отдельных предприятий, которая вела бы к действительному, а не формальному обобществлению хозяйства. Сегодня на повестке дня стоит именно обустройство разумно организованной коллективной автономии тысяч отдельных экономических субъектов (отсутствие этой автономии и организации порождает коррупцию и «неэффективность», которая так огорчает либералов), а не просто их централизация, которая де-факто в новейшей истории почти никогда и не прекращалась.

То есть перед нами та повестка дня, которая была поставлена в 1987 году Законом о государственном предприятии. Эта перестроечная новация одновременно создавала условия для максимально широкой производственной демократии (а вместе с Законом о выборах 1989 года - и демократии вообще), а также в среднесрочном плане обрушила систему советского директивного централизованного планирования (что, в свою очередь, привело к острому хозяйственному кризису, который предопределил поражение и лигачевской, и горбачевской групп перед ельцинской). Наша задача — дать свой ответ на эту проблему, избежав тех ловушек, в которые угодило горбачевское советское руководство.

По большому счету, этот вопрос — вопрос не о коррупции, «эффективности», рабочих местах или управлении, а о демократии. Нет никаких сомнений, что какие бы формы не принял политический процесс в современной России, концепт демократии будет играть в нем очень важную роль. Вся совокупность социалистических идей упирается в тезис о том, что принимать решения должны те, кого они касаются. Эта максима в рамках народа не имеет ограничений по сферам своего применения. И это то, за что левых так ненавидят либералы, полагающие, что общественный интерес должен остановиться перед частной собственностью, и консерваторы, точно так же выводящие из компетенции масс семью. Мы — за политизацию всех сторон общественной жизни. Не только на улицах или в органах власти, но, в первую очередь, в государственном/бюджетном секторе. В перспективе в перманентный всеобъемлющий политический/демократический процесс (в котором план выступает лишь частным случаем, путь и очень важным) должны быть вовлечены все массы. И никто и ничто на этом пути не может быть препятствием. Ни бог, ни царь, ни закон.

Подобная программа сегодня может быть дана только извне аппарата государства. Потому что если российские социалисты будут предлагать решать вопрос о государстве изнутри государства, с позиции технократов и высокопоставленных администраторов, то в самом удачном случае они превратятся в КПРФ 90-х годов. То есть партию проигравших бюрократов и «красных директоров», которая имела все шансы на получение власти, но почти никаких - на возрождение социализма, в силу инертности своей социальной базы (их максимум - лукашенковская Беларусь). Неудивительно, что эта партия окончательно политически провалилась именно тогда, когда предлагаемые ею меры по спасению постсоветского государственного тела были осуществлены самой властью.

В этом же состоит проблема Кагарлицкого и других левых «экспертов», мечтающих о том, чтобы стать «левым крылом Кремля» и своими советами направить его в нужное им русло. У Кремля свое виденье нужного русла, безо всякой исторической перспективы, и чужие советы ему нужны лишь для сохранения статус-кво. В худшем случае таким «советчикам» грозит судьба Глазьева, уже почти 15 лет отирающегося вокруг кремлевских башен и выступающего с одной и той же половинчатой программой, которая никогда не будет реализована.

Тем не менее, речь идет о какой-то новой конфигурации политического союза между политической партией и патерналистской частью российского государства в тот момент, когда оно окажется под угрозой очередного этапа рыночных реформ — в результате ли перехвата власти или же ее идеологического эволюционирования. Разумеется, сегодня к такому союзу не готова ни та, ни другая сторона. Пока держится режим, государство монолитно и не испытывает нужды в полноценном политическом представительстве. Одновременно российские социалистические группы еще слишком субкультурны, не готовы взять на себя ответственность за судьбы миллионов. Впрочем, как известно, крот истории продолжает рыть.

Подобный союз может быть заключен только от имени российского рабочего класса. Этот класс сегодня слаб, его организации, представленные преимущественно Конфедерацией труда России, малочисленны, однако у него есть то, чего уже не представляет собой российское государство — потенциальная возможность объединить миллионы российских трудящихся в своем политическом теле. Это понимают, в том числе, и либералы, когда пытаются найти свой мостик к различным союзам трудящихся (последний пример — движение дальнобойщиков). И задача левых групп здесь не том, чтобы просто являться наиболее активной частью рождающегося рабочего класса, а постоянно вырабатывать его политическое виденье и предлагать его массам.

Не стоит переоценивать сегодняшнюю слабость рабочих союзов — в революционные периоды мобилизация масс идет опережающими темпами. И не исключено, что по мере утраты режимом своей гегемонии после пары десятилетий безвременья по всей стране начнут, как грибы после дождя, появляться советы трудовых коллективов, начнут расти новые профсоюзные комитеты или оживать старые. Эти ручейки мы должны будем объединять в единый поток и от имени этого потока говорить с той частью расширенного государства, что будет готова нас услышать. Этот процесс важен, прежде всего, для социалистов. Только рабочий класс придает нам какую бы то ни было значимость — повторюсь, обреченные рынком бюрократы и администраторы среднего звена найдут себе новую КПРФ без особого труда.

Значение политического союза с патерналистской частью российского государства, о котором я говорю, велико. Его можно уподобить классовому союзу рабочего класса и беднейшего крестьянства, имевшему место в 1917 году и в первые годы советской власти. Естественно, такой союз здорово ограничит маневр российского политического социализма, вынудив нас метафорически вернуться в 1987 год и балансировать между массами и бюрократическими администраторами. Но зато это, возможно, вернет нам утраченную десятилетия назад историческую перспективу.

 

 

 


24 февраля 2016 — Михаил Пискунов
Левиафан, РСД, путиномика, сырьевая модель, капитализм в России, Перестройка, рынок, левые, социализм, государство, либерализм, СТК, государственные предприятия, Михаил Пискунов


«Российское социалистическое движение»,
2011-2012
Copyleft, CC-BY-SA