История и диалектика - РСД - Архив

История и диалектика

История и диалектика Разговор о знании - это разговор о предмете знания. Не фактура знания (формула нахождения объема параллелепипеда, количество притоков Енисея, дата битвы при Фермопилах и т.п.), а именно понимание того, что составляет суть предмета знания, дает нам знание в собственном смысле этого слова.

Не стоит думать, что простая фиксация - это удел машин. Устройство для простой фиксации вполне может быть нейрофизиологическим или даже, как в некоторых случаях принято говорить, "разумным". Например, как индийские брахманы, которые заучивали гимны Ригведы, не понимая их смысла - древний ведический язык был ими утерян. Они запоминали последовательность фонем, пользуясь своим мозгом так, как мы сегодня пользуемся съемными накопителями.

Но человек - не просто биологический автомат. Каждый акт символизации, осуществляемый им, вписан в пространство огромного количества политических, религиозных и сексуальных практик, и каждое произнесенное им слово является логическим моментом его субъективации. И даже если человек не может разобрать ни слова, сама ситуация говорения — скандирование на митинге, переписка в Интернете или пение религиозного гимна — является источником возникновения огромного количества смыслов. Ситуация говорения, содержание которой, строго говоря, неотличима от говоримого, помещает субъект в определенный контекст и, следовательно, наделяет его определенными психосоциальными чертами.

Каким же образом происходит субъективация в рамках знания и незнания? В этом можно разобраться только, как уже было сказано, обратившись к предмету знания.

"Мы знаем только одну-единственную науку – науку истории", — говорили Маркс и Энгельс. Очевидно, что в данном высказывании основатели марксизма имеют в виду не позитивистский научный проект, а "науку", как ее понимал Гегель - как "истинную систему истинного", т. е. как знание в собственном смысле слова.

Итак, единственный предмет человеческого знания - это история. В том или ином виде люди знали об этом всегда. Древнейшие виды знания выстроены в форме историографии - Уран рождает Кроноса, Кронос рождает Зевса, от Зевса происходят остальные боги, которые населяют этот мир, создавая сложную последовательность кровосмесительных связей и убийств. На этом фундаменте строится вся европейская культура.

Тут необходимо ввести дополнительное понятие, чтобы отличить собственно историческое от мифологии - ибо абсолютно очевидно, что в какой-то мере они расходятся в прямо противоположные стороны - история начинает отличать себя от мифа, а миф - чураться истории. Ведь радикальное различие возможно только в подобном - и точно так же, как авраамические религии, ведущие древний спор о сути верховного существа, или как жители современных городов, ведущие между собой классовую борьбу, которая разрешится либо революцией, либо мировым упадком - так же противоборствуют история и мифология.

В основании мифа лежит божественное. Божественное - это не постулирование существования сверхъестественных духов, но один из основополагающих факторов бытия человека в обществе, сводящийся, в конечном итоге, к идентификации человеческого субъекта с идеальным образом, каким он предстает в языке мифа. Богам не задают вопросы, их не критикуют - наоборот, все возможное вопрошание должно быть организовано вокруг них.

Своим волеизъявлением, милостью или желанием жертв они задают возможность истории - исход битвы, успешность торговой сделки или написания философского трактата, и горе смертному, если боги в плохом настроении. Своим присутствием они деформируют любой речевой акт. Человеку остается отзеркаливать гнев или благосклонность богов, пытаясь угадать их движения в смутном зеркале ритуала (первые зеркала, надо заметить, изготавливали из олова и платины). Божественное является само собой разумеющимся. Его нельзя подвергнуть сомнению в его основании.

В маленьком, но колоссальном по значению тексте "О понятии истории" Вальтер Беньямин называет одну из процедур божественного - "вживание". Отбрось контекст, отбрось перспективу  - прими вещи такими, какие они есть, стань фигурой этого фона. "Лучшей характеристики приема, с которым порвал исторический материализм, и не придумать", - говорит Беньямин. Историческая артикуляция, напротив, состоит в том, "чтобы овладеть воспоминанием, каким оно вспыхивает в момент опасности". А опасность состоит в "готовности стать инструментом господствующего класса".

Нет сомнений в том, что на протяжении всей истории категория божественного служила власть имущим. Речь идет о конкретных практиках доминирования: русское дворянство осуществляло свою власть через православие и этику верности царю, транснациональные корпорации реализуют власть через культуру потребления, позитивизм и либерализм. Во всех этих случаях мы имеем дело с категорией божественного, которая успешно пережила древние обряды и стала условием текста, который господствующий класс преподносит в качестве "истории". Божественное, о причинах появления которого нельзя размышлять. Святость царя, в которой нельзя усомниться, обнаружив за ней, предположим, Эдипов комплекс или финансовые интересы правящей верхушки. Абсолютная достоверность данных  позитивизма, критикуя которые, мы якобы моментально скатываемся в марксизм и "гегельянщину".

Что такого делает историческое знание, чтобы вырваться из-под гнета божественного? Очевидно, что даже школьный курс истории с добрым царем в начале и улучшением инвестиционного климата в конце ближе к историческому, чем библейская история о грехопадении. В какой-то момент кто-то поднял бунт против божественного - и резонанс этого революционного импульса - иногда сильнее, иногда слабее - мы ощущаем до сих пор.

Сложно точно сказать, когда именно и при каких обстоятельствах зародилось историческое. Скорее всего, мы имеем дело не с изолированным событием, а с тенденцией, которая по-разному проявлялась в культурах Индии, Китая, Африки и Европы. О возникновении исторического применительно к античной культуре мы можем судить на основании дошедших до нас высказываний мыслителей доплатоновского периода. Сквозь их фрагменты красной нитью проходит мысль об ἀρχή, архэ - первоначале или первом, по отношению к которому даже существование богов является условным. Вода, огонь или гигантский шар - вот вещи, от которых, возможно, происходит все сущее, в том числе и боги, но которые являются плохим объектом для идентификации. И хотя понятно, что эта идея является скорее смещением божественного, нежели его полным уничтожением, сам подход вызвал переворот. Оказалось, что если подвергнуть вопрошанию сами условия существования субъекта, то реальность взрывается огромным количеством слов и вещей, среди которых боги являются объектами среди объектов. Причем, революционный подход в данном случае заключался не в ответе - уже орфики говорили о том, что появлению существ предшествует Хаос. Революционный подход, как и всегда, заключался в методе.

Этот метод, вслед за Гегелем, вполне можно назвать "текучестью мыслей" или диалектикой. Совмещая знание о конкретном объекте с познанием условий знания о нем, субъект тем самым подвергает рефлексии основания собственного бытия - и наоборот, это одно движение. Мир срывается с катушек. Оказывается, его точка опоры то ли постоянно ускользает, то ли ее вовсе нет. Понятие, вспыхивающее перед нами в момент опасности и борьбы, о которых говорит Беньямин, это понятие становления.

Стряхивая с себя божественное, человек оказывается во Вселенной, которая представляет собой бесконечное становление. Во Вселенной, в которой нет ничего постоянного, в которой даже пространство, время и элементарные с точки зрения классической физики формы материи, оказываются преходящими и заурядными явлениями в общем ряду явлений.

Наступит время - и человечества не будет. Наступит время - и галактик не будет. Наступит время - изменится самая суть материи. Это чистое становление. Именно в этом заключается идея диалектики, а вовсе не в "трех законах" или еще в чем-то, что ей стараются приписать разнообразные течения позитивизма.

С большим трудом диалектика - то есть историческое как таковое - прокладывает себе путь сквозь гущу божественного или, как называет Гегель дисциплинарную инкарнацию божественного, сквозь метафизику. Никогда еще это движение не являлось в чистом виде - скорее, мы имеем дело с поступательной тенденцией, которая говорит в каждых исторических обстоятельствах в соответствии с их языком. Возможно, лучше, чем кто бы то ни было иной, исторический путь европейской диалектики в общей чертах описал Маркузе в книге "Разум и революция".

Но "для мышления необходимо не только движение мысли, но и ее остановка", - говорит Беньямин. "Там, где мышление в один из напряженных моментов насыщенной ситуации неожиданно замирает, оно вызывает эффект шока, благодаря которому кристаллизуется в монаду". С так называемой "всемирной историей", которая преподносит бытие человека как простую совокупность фактов, с невинным видом контрабандой провозя божественное, диалектика контрастирует именно в виде таких кристаллизаций. На пороге новейшего времени эти кристаллы проявляются в виде отдельных исторических дисциплин. Они отвергают "всемирную историю" не как программную установку по "историзации всего", а как конкретную социальную практику, сводящуюся к якобы безучастному называнию событий, и предлагают взамен понятие становления.

С другой стороны, точки кристаллизации исторического можно описать как разные ступени ухода от божественного, ибо во всех случаях речь идет об отвержении безусловного, об аннигиляции идеального образа как абсолютного центра. Так, теория биологической эволюции Чарльза Дарвина отметает представление о роде людском как об уподоблении богу, показывает историческое разнообразие живых форм и описывает конкретные механизмы формирования этого разнообразия. Марксизм сводит на нет представление о классовом обществе как о неизбежном и неуничтожимом, показывает, какие силы двигали общественным развитием на протяжение тысяч лет и описывает пути, которыми человечество может пойти после преодоления классов. Наконец, психоанализ, работая с психикой, указывает на тот факт, что даже так называемое сознание не может быть точкой отсчета для описания мира, и что человеческий субъект является не "чистым разумом", а исторически обусловленным комплексом желаний и травм. Что о субъекте  не имеет смысла говорить вне его включенности в ту или иную культуру, что он историчен насквозь. И хотя мы говорим о de facto разных дисциплинах, речь идет об одном дискурсе.

Необходимо ввести понятие дискурса. Определение дискурса дает Лакан, отличая его от языка и речи. Дискурс, - говорит Лакан, - это дискурс без слов, это определенный тип социальной связи, которому соответствует определенное соотношение включенных в него субъектов, но который может в разных ситуациях являться в разной речевой оболочке или пользоваться разным лексиконом. К примеру, психоанализ Фрейда и аналитическая психология Юнга могут иметь много общих мест на уровне речи - оба учения говорят о бессознательном, о неврозах, о долгосрочной терапии, но при этом, как сказал бы Гегель, они расходятся в самой сути дела. Фрейд описывает субъекта как бесконечно смещающееся сексуальное желание, в то время как для Юнга дело идет о генетически врожденных шаблонах поведения. Гораздо больше общего со своим учением Фрейд обнаруживает не в психологии, а у революционера Маркса, когда, в "Продолжении лекций по введению в психоанализ" пишет о том, что возможно "подлинное обществоведение" - путем интеграции экономической теории и анализа психосоциальных отношений.

На протяжение ХХ столетия было много попыток осуществить такую интеграцию. Шизоанализ Делеза и Гваттари, возможно, был одной из последних. Вполне возможно, что надобности в такой интеграции - интеграции на уровне речи - нет вовсе, и что о "фрейдомарксизме" говорить также абсурдно, как о, предположим, "марксо-дарвинизме". Единство диалектических дисциплин существует в режиме дискурса - дискурса без слов, и суть этого дискурса составляет историческое, а не общий лексический багаж. Скорее всего, движение исторического устремится к новым точкам кристаллизации, а не станет долго задерживаться на взаимообмене между уже существующими. Видимо о чем-то подобном догадывался Маркс, который собирался посвятить свой "Капитал" Дарвину, но так и не стал этого делать. 

Для Маркса теория эволюции в любом случае делала то же самое, что и его собственная критика политической экономии. То есть ломала статичную картину мира, созданную под углом зрения божественного, и вносила свою лепту в категорию становления. Была предпринята попытка вникнуть в становление с разных сторон: эволюция домашнего голубя, стачечная борьба английских рабочих и страхи маленького Ганса представляют разные этажи реальности, но все они подпадают под юрисдикцию исторического, а не божественного.

Все эти явления когда-то начались и когда-то закончатся, мы можем отследить органику их развития и описать причинно-следственную структуру. Все они включены в бесконечно изменяющийся мир.

Именно это имел в виду Энгельс, когда в "Анти-Дюринге" демонстрировал диалектическое развитие на примере тающего снега. Все то главное, что можно сказать о снеге, в конечном итоге, можно сказать и о человеке, ибо с точки зрения их включенности в становление принципиальной разницы нет. Любые воплощения диалектики имеют своей отправной точкой ничто и в любом случае указывают на принципиальную бесконечность познаваемого. Ничего более того Энгельс сказать не намеревался, именно в этом заключается смысл его "диалектики природы", а вовсе не в том, что какие-то имманентные законы общества присущи также и тающему снегу, и что можно с помощью конструкций вроде сталинского "диамата" диктовать свою политическую волю естественным наукам. Важный вывод следует отсюда.

Диалектика подрывает традиционное для европейской социальной мифологии противопоставление личного и коллективного, природного и неприродного. Не пытаясь механически сложить из этих сущностей "всемирную историю", она указывает, какое место они занимают в едином становлении, каковы их исторические узы.

На это указывает, к примеру, нарастающая историзация естествознания, все более пристальное внимание ученых, которые занимаются естественными науками, к позиции субъекта внутри научного знания: тексты Бруно Латура и Томаса Куна иногда содержат более тонкие человеческие наблюдения, чем труды психологов-гештальтистов.

На пересечение личного ("приватного", того, что традиционно считается исключительным пространством индивида) и коллективного, особенно резко встает вопрос о политичности диалектики или политичности исторического. Конечно, нет прямой смычки между взглядами на динамику сексуальности и политической позицией в буквальном смысле этого слова. И вполне можно голосовать за правую партию, признавая при этом ценность теории Дарвина или даже будучи специалистом в области палеонтологии. Но все-таки гораздо чаще можно встретить - по крайней мере, в Европе - психоаналитика, который высказывается в пользу левых ценностей. И если можно представить себе психоаналитика-либерала, но психоаналитика-фашиста представить уже гораздо сложней. Или последнее будет означать отказ от психоанализа, т.е. от исторического, как это было в случае Юнга.

Становление, историческое и диалектика - это политические понятия, причем, из инструментария левых политических сил. Во все эпохи угнетенные группы использовали диалектические воззрения, чтобы обрушить застывшую картину мира, склеенную божественным в интересах властей. Правые всегда знали об этом и всегда вели борьбу против революционных учений, суть которых заключается в том, что мир насилия и неравенства, как и все на этом свете, конечен, причем конечен целенаправленно. Именно это мы и наблюдаем сегодня: за последние 45 лет, после экономического спада и последовавшего за ним неолиберального поворота, диалектика во многом утратила свои позиции.

Левая политика, психоаналитическая антропология и свойственный эволюционному подходу антиклерикализм стали интеллектуальным андеграундом во многих частях мира. Все эти годы историческому противопоставлялось божественное в том или ином воплощении: психоанализу - бихевиоризм и биологизм во всех его видах, марксизму - либерализм, пусть и в "социальной" форме, эволюционные представления о живом принято замалчивать на фоне всеобщего восхищения мистикой и околомистикой. Национализм сделал из исторической науки легкую игрушку для своих манипуляций, особенно на постсоветском пространстве. Это кризис знания: знание забыло свой предмет, педагогика свелась к простой фиксации данных, фабрикующей субъекта, который знает только язык божественного, только язык власти, который хочет только подчиняться или подавлять.

Но уже сейчас видны признаки перемен. Противоречивый опыт арабских революций, подъем новых социальных движений на Западе, недавний всплеск протестного и рабочего движения в славянских странах свидетельствуют о том, что эра политической депрессии, вызванная распадом традиционных левых структур, подходит к концу.

Параллельно активизации левого движения постепенно оживает знание: активность Люблянской школы вызвала подъем интереса к диалектике, движение Occupy в Америке привело к формулированию альтернативных  экономических моделей. Очевидно, что мы живем в преддверии новой истории. Какой будет эта история — очень большой вопрос, как писал тот же Беньямин, в будущем каждая секунда является маленькой калиткой, в которую может войти Мессия. Не стоит думать, что она обязательно будет революционной напрямую, но нужно приложить все усилия, чтобы она была как минимум осмысленной.

 


05 июня 2015 — Владимир Плотников, РСД
История, диалектика, Маркс, Энгельс, Беньямин, Фрейд, психоанализм, марксизм, теория, дарвин, эволюция, левые, Российское социалистическое движение, РСД


«Российское социалистическое движение»,
2011-2012
Copyleft, CC-BY-SA