Галина Рымбу: "Задача политической поэзии - подрыв ложной надклассовой ментальности" - РСД - Архив

Галина Рымбу: "Задача политической поэзии - подрыв ложной надклассовой ментальности"

Галина Рымбу: Славист Джонатан Платт беседует с автором поэтических текстов и активисткой Российского социалистического движения Галиной Рымбу. Оригинал интервью на английском языке недавно был опубликован на сайте www.musicandliterature.org.

Джонатан Платт: Сейчас среди славистов, как в Америке, так и в Европе стало популярно говорить о том, что сейчас в России происходит какой-то безумный подъем новой политически ангажированной культуры. Хотелось бы услышать твое мнение – насколько это действительно так, насколько это не западный конструкт, чувствуешь ли ты себя солидарной с другими художниками и поэтами? Как политическая ситуация в стране влияет на искусство и литературу?

Протесты во времена президентства Медведева создали иллюзию того, что культурный субъект может открыто обращаться к обществу, сейчас это невозможно, но не способствует ли это более тесному сплочению культурного сообщества, солидарности внутри? 

С одной стороны эта отделенность художников от общества может влиять ведь и на конституирование их сообществ: обособленность заставляет политизироваться, отстаивать свои права, интересоваться этим самым обществом. Но мне здесь часто кажется, что творческие работники чувствуют себя маргинальными и отдаленными от общества, и что это не самое хорошее время для культуры… 

Галина Рымбу: Есть два типа такой солидарности, на мой взгляд: это «подпольная» солидарность, которая всегда сидит и ждет своего часа: люди (художники, поэты) собираются вместе, они действительно сплочены осознанием своей неуместности и маргинальности, культурным противостоянием. Это дает им силу. Они чувствуют себя лучше в компании близких себе людей, они могут обсуждать политическую ситуацию и даже создавать политическое искусство (как это было в СССР). Но оно будет носить довольно узкий, на мой взгляд, характер: пронзительной, частной политичности, частного и часто именно чисто художественного взгляда на политическую катастрофу.

рымбу

Второй вид – институциональная солидарность. Когда активные культурные субъекты создают видимые институты публичной борьбы за культуру или, по крайней мере, борются за возможность их создания, пока есть силы.

Институт (журнал, семинар, сообщество и т.д.) в данном случае  - это не способ установления цеховой иерархии, а средство культурно-политической репрезентации в публичном и социальном поле. Второй путь представляется мне более правильным, он позволяет транслировать обществу то, что мы на самом деле являемся адекватной, современной культурой, настоящей культурой, а идеологические аппараты как раз пытаются навязать  другим и в массовых масштабах культуру маргинальную, культуру, которая держится на архаических и абсурдных ценностях, не соответствующих сегодняшней действительности.

Это и путь сближения активистской и художественной, интеллектуальной среды, их взаимной трансформации. Может быть, даже не так: в России интеллектуал и художник сегодня просто должны становиться активистами, пусть и активистами от культуры; активист же не обязательно должен становиться художником и интеллектуалом, эстетизировать свою борьбу.

Д.П.: Хотел поговорить о твоей личной истории, твоем поколении, может быть, даже о классовом сознании, ведь ты родилась в 1990 году во время падения СССР. Это падение второго мира я часто связываю с контрреволюцией – «революцией против революции». Был период революционного ликования, но почти без насилия. Однако люди, которые прошли через это, испытали потом разочарование: они думали, что открывают новые горизонты, а перед ними открылся политический ужас, другой террор. К тому же, это были революции для «другого места» - их «благоприятные последствия» сказались на Западе – появились новые возможности для бизнеса, для капитала, а те страны, в которых они происходили, никакого подлинно революционного исхода не ощутили. И твое поколение росло и обретало политическое самосознание именно в руинах этого старого общества. Еще я знаю, что ты родилась и выросла в Сибири, в Омске, а в Москву приехала только учиться…

Г.Р.: Мне кажется, что мой опыт не будет существенно отличаться от опыта большинства моих ровесников. В детстве я не ощущала, что живу в каком-то принципиально ином мире, чем мир позднего «совка», о котором все время говорили родители, книги, институты, которые от него сохранились, вообще все приметы действительности. Было в каком-то смысле даже хуже –  нечто вроде «инверсии» послереволюционной разрухи в 1917 году. Сравнивать эту ситуацию с позднесоветской невозможно. Уверена, что ни в 70-х, ни в 80-х не было такого, чтобы голодали дети рабочих.

Я росла в заводском поселке. Когда я приходила в школу, где учились эти самые дети, то видела, как они падают в голодные обмороки на уроках. Я сама была дочерью рабочего и учителя, которым годами не выплачивали зарплату. Мне самой часто бывало нечего есть, когда я приходила из школы. То поколение молодых людей, которое было носителем «советской ментальности», и к которому относились мои родители, не смогло приспособиться к процессам «криминальной капитализации» полностью, большинство осталось за бортом. Они продолжили работать на заводах, теперь уже принадлежащих западным кампаниям, покупать хлеб в магазинах, которые смогли открыть те, кто были попроворнее, а часть людей просто криминализировалась, оказалась вписана в различные мелкие криминальные структуры и группировки – проституция, торговля наркотиками, мелкий грабеж, спекуляции, «черный» бизнес, разворовывание тех же советских заводов…

В целом можно сказать, что весь быт простых постсоветских людей криминализировался, социальное положение не изменилось, даже стало хуже, а ментальность буквально за десятилетие существенно трансформировалась – появился новый тип «криминального рабочего», который днем стоит у станка, а вечером по-мелочи приторговывает травой или грабит с подельниками дачи. У нас в городе, да и много где в провинции, несколько лет был просто какой-то бум, связанный с грабежом на могилах: простые кладбища для бедняков, которые стоят тут же, рядом с заводами, памятники там сделаны из простого железа, как правило – железные кресты, оградки. Так вот, их стали воровать и сдавать на металлолом, причем часто это были даже не взрослые люди, а дети, подростки, - чтобы как-то выжить…

Сегодня в российской провинции ситуация по сравнению с 90-ми не сильно изменилась. Там нет как такового среднего класса, разве что бедным платят их ничтожную зарплату более или менее регулярно, а им достаточно уже и этого: они боятся возврата 90-х, когда молодой отец, чтобы его ребенок не падал в обморок от голода, шел торговать наркотиками или заниматься «рэкетом».

На этом страхе во многом играет сегодняшняя власть и пропаганда. Бедный человек сегодня живет в перманентной социальной катастрофе, он потерялся во времени и истории, он путает черты времен, но самое главное, чему все это способствовало – это полному отмиранию классового самосознания. Бедняк в России ни за что не признает себя таковым, потому что ему стыдно.

Д.П.: Как с этим всем опытом может работать язык поэзии?

Г.Р.: Поэзия работает с утопическим исключением языков насилия, но делает она это тоже с помощью некоторого насилия, некоторой жесткой борьбы с ними за мир будущего, потому что недостаточно их просто «не учитывать», писать так, как будто их нет. Есть еще такой момент иллюзорного характера – кажется, что угнетенные имеют простой язык, что мы должны именно с помощью серии упрощений с этим языком работать, чтобы быть понятными как художники и поэты. Но здесь нет никакого простого языка, как и нет простых чувств, здесь все еще сложнее – поскольку здесь перед нами очень сложный клубок змей – языков насилия, идеологического давления, пропаганды, биополитических манипуляций, пережитков прошлого, мечтаний, чаяний и, наконец, некоторых «освободительных» зерен, - тех, тоже, в общем-то, отчасти, насильственных и смоделированных представлений, составляющих интуицию относительно того, что может «простого человека» привести к свободе.

В этом смысле так называемый «простой язык» - это настоящий синтаксический, лексический, дискурсивный коллапс, с которым очень сложно работать, почти невозможно. К тому же, языковой субъект здесь точно так же разорван: он испытывает перманентный конфликт  между теми производственными отношениями, в которые он вовлечен (в том числе и отношениями языкового производства) и теми системами, которые ему продукты его же производства предлагают купить. Он видит, что мир, в котором покупаются и продаются эти продукты  - не тот мир, в котором он их производит и отчуждает, это два разных мира, два подчиняющих его языка.

Сегодня он знает это лучше, чем начале ХХ века, но крах несостоявшегося до конца социализма и стыд, который он повлек за собой – стыд быть простым, стыд быть рабочим, быть бедным, рождает его молчание. Он не верит в себя как в силу, потому что считает, что у некоего мифического большинства в мире все хорошо, а он просто недостаточно хорош, чтобы быть с ними, поэтому он стыдится и молчит.

Задача политической поэзии – в подрыве этой ложной ментальности, в разоблачении ее подлинных оснований в языке, борьба с теми упрощенными неоконсервативными и буржуазными нарративами и ценностями, не соответствующими классовой принадлежности, которые продолжают навязываться властью, цель у которой одна – подавление классового самосознания, а значит - блокирование возможности второй большой социалистической революции, которая является единственным выходом для всех живущих в этой стране бедняков и интеллектуалов.

Сейчас властный дискурс все больше обращается к языковому и идеологическому насилию дореволюционного времени, к России Николая II. Этот мертвец сегодня уже почти ожил и активно легитимируется, прежде всего, как «подлинная культура». Левоангажированная политическая поэзия обращается, в том числе, и к пересмотру революционного прошлого и социалистического эксперимента, чтобы найти возможность показать альтернативную революционную культуру, соответствующую классовой идентичности субъектов будущей революции, стремящуюся к освобождению политической чувственности большинства.

Д.П.: Поговорим немного о форме твоих стихов, потому что у тебя довольно специфическая идиосинкратическая форма – вроде бы верлибр, но в котором много синтаксических параллелизмов, конструкций, которые повторяются, иногда образуя «списки» и т.д.  Что ты стараешься этим изобразить или какой-то ритм ты ищешь? Ведь это не обычное, традиционное поэтическое повторение, например, как рифма, или ритм, метрика, оно скорее носит риторический характер и связано с грамматической и речевой структурой.

Г.Р.: Так получилось, что меня привлекает поэзия, которая устроена не как личная история становления переживания в языке, а поэзия как публичная речь и мысль, та, которая пишется, подразумевая, что есть кто-то еще и, возможно, кто-то конкретный, а не абстрактный читатель вообще.

Когда я пишу стихи, я не бываю одна: вокруг меня всегда есть сообщества, классы, даже мои друзья, близкие люди, их речь, кажется, я им как будто что-то отвечаю, говорю «здесь и сейчас». Но поэзия это такое место, где нужно постоянно разочаровываться в своем присутствии и присутствии другого, чтобы снова, на новых основаниях убеждаться в нем. И в этом она пересекается с риторикой, основными приемами которой являются как раз повторение, убеждение, четкие перформативные конструкции, - здесь тоже нечто (один или сообщество) настаивает на своем присутствии через речь.

Д.П.: Секс и эрос представлены у тебя по разному, и часто связаны с насилием: это и метафора политического насилия как сексуального изнасилования, это  и встреча двух любовников как встреча революционеров (любовь переходит в восстание), но и интимные моменты, полные любви и желания настоящей страсти…Как для тебя любовь связана с насилием?

Г.Р.: Изнасилование – это действительно для меня метафора власти как таковой, ее присутствия в сфере сексуального – без нее невозможно заняться любовью, но и с ней этого сделать нельзя. Это и биополитическое насилие, направленное на регулирование и конструирование сексуальной жизни индивидов, которому сегодня подвержены все: не только женщины, но и патриархальные мужчины. Они тоже являются жертвой насилия, даже если думают, что е…т женщин и властвуют над ними: но их уже тоже поимели и выбросили на обочину собственного желания, и оставили там плеваться кровью.

Другой аспект насилия для меня связан с кризисом нуклеарной семьи, которая сама по себе пронизана враждебными отношениями, помимо любовных: это и вражда на уровне семейного труда, его перераспределения в соответствии с «современными стереотипами», вражда бытовая, бесконечные договорные структуры… С третьей стороны любовь – это бессилие, принципиальное бессилие, которое каким-то образом (через речь с другим?) освобождает себя от перераспределения внутренней власти и силы. 

Нужно как бы встать на позиции «любви», чтобы говорить о насилии, которое коренится в отношениях между двумя, но в жизни это отстранение почти невозможно. Но оно возможно в поэтической практике: У Кети Акер бесконечно описывается вот этот женский (а в какие-то моменты квир-) субъект, который постоянно вступает в сексуальные отношения, априори пронизанные насилием, более того, он стремится вступать в них снова и снова, - это как круги ада, только отдавшись этому полностью, она может их критиковать.

Мы не можем сейчас жить в мире без насилия, мы субъекты которые уже рождены в мире насилия, мы сформированы насилием и наше желание тоже. Важно понимать природу этих различных видов насилия, чтобы бороться с этим в себе, чтобы взрывать систему сексуальных отношений не только на уровне институтов, а на уровне личной чувственности. Я хочу писать об этом.

Галина Рымбу — поэт. Родилась в 1990 году в Омске. Живет в Петербурге. Поэт, критик, куратор независимых литературных и образовательных инициатив. Магистрантка Европейского университета (ПНиС, социально-политическая философия). Стихи публиковались в журналах «Новое литературное обозрение», «Воздух», «Транслит» и др. Автор книги «Передвижное пространство переворота» (М, 2014, Арго-риск). Активист Российского социалистического движения. 

Джонатан Брукс Платт - доцент кафедры славянских языков и литературы в Питтсбургском университете. Специализируется на русской и советской литературе, искусстве и культуре. Автор монографии «Здравствуй, Пушкин!: Сталинская культурная политика и русский национальный поэт», работ «Зоя Космодемьянская между жертвоприношением и истреблением» (2013), «Платонов, несоизмеримость и пушкинский юбилей 1937 г.» (2012), «Поэтика сухой трансгрессии в некроэротических стихах Пушкина» (2012) и др.

Интервью было впервые опубликовано на английском языке на сайте http://www.musicandliterature.org/

 


10 февраля 2016 — Текст: Джонатан Брукс Платт
Галина Рымбу, Джонатан Платт, поэзия, современная литература, левые, марксизм, РСД, Российское социалистическое движение


«Российское социалистическое движение»,
2011-2012
Copyleft, CC-BY-SA